Герберт БЕЙТС

Мертвая красота

Орудуя шпателем, Гримшо наконец удалось заткнуть щели в окне спальни грязным тряпьем. Пошел снег, резкие порывы ветра гнали его из стороны в сторону, ледяная крупа рисовыми зернами прыгала по черным сухим тротуарам. А вот в спальне потеплело, по крайней мере, так казалось Гримшо: тряпье в щелях сдерживало напор восточного ветра, и, довольный результатом, он наконец обернулся и поглядел на жену - она лежала на постели при смерти.

- Ну как, тебе получшало? - спросил он.

- Нет. Не получшало.

- Стало потеплей, правда?

- Малость потеплей, - согласилась она.

- Доктор велел, чтоб я затопил, - сказал Гримшо. - Но тебе ведь это ни к чему? А нет, только скажи, я враз затоплю, - поспешно добавил он.

- Не надо. Мне не холодно.

- Сроду здесь не топили, - сказал Гримшо. - И с чего бы вдруг мы стали здесь топить? На мой згад так, а на твой?

- И на мой, - сказала она.

Жена Гримшо лежала в огромной, редкой красоты кровати красного дерева под балдахином, но без полога; балдахин витал над ней подобно сумрачному ангелу-хранителю, простирая к ней вместо рук витые стойки. Гримшо глядел на жену, тщедушную женщину с кроткими глазами, чьи полыхавшие румянцем щеки и руки в узловатых венах говорили о высоком давлении, заодно обнимая взглядом и кровать. От темного, как бургундское, красного дерева, по мнению Гримшо, шло столько тепла, что оно вполне могло нагреть комнату - к чему, спрашивается, еще и топить? Кровать была редкостной красоты, из лучших его вещей. Да, редкостной красоты вещь. Тщедушное тельце на кровати прикрывало бурое шерстяное одеяло с прожженной желтой дырой, поверх него обмахрившаяся накидка белого пике, заштопанная по краям. В ноги ей Гримшо положил старый плащ, под кровать поставил помойное ведро.

- Как ты насчет того, чтоб поесть? - спросил Гримшо. - Дело идет к двенадцати.