Ну вот, идёт один такой. Я его, естественно, пугать. Ну, известное дело, чего эти уроды боятся, вот этим, значит, и пугать. Но этот не из пугливых — то ли совсем бухой, то ли непробивной напрочь, как деревяшка, да вообще, может, и то, и другое. Идёт, такой, всё ему, типа, пофиг, и говно, в котором живёт, ему пофиг, и видеть он его не видел, и меня он в упор не видит, не слышит, и всё у него, типа, в шоколаде, и вообще он обосраться как счастлив по жизни своей. А то, что жить можно иначе, по-людски можно жить, ему больше всего пофиг, уродина, блин. Живёт и не чухается.

Я тогда говорю, не мужику этому говорю, а скорее сам себе, от усталости: да ну тебя, мужик, тебе всё пофиг, так и сдохнешь уродом.

И вдруг — как лопатой по затылку — он мне — представляете?! — отвечает: мол, нет, не всё.

Я чуть на землю не сел от такой заявы. Хотя чего там, заява и вправду сильная. Если не всё, то он, типа, не такой уж непробивной, может, не всё ещё потеряно, может, не такой уж он и урод, и вообще, может, с ним по-людски можно — может, с ним одним только по-людски и можно вообще?

Я тогда говорю: а что тебе не пофиг, мужик? А он отвечает — как ещё раз лопатой по башке — мол, ты мне не пофиг. Ну, тут я совсем сел. Я, может, первый раз в жизни такое и услышал. Причём нутром чую, что искренне.

Я тогда спрашиваю: да ты, ваще, знаешь, кто я такой?

И в третий раз как лопатой по башке: а ты, мол, сам-то это знаешь?

И я расклеился. Говорю ему как на духу: да знаю, блин, я полный урод, по жизни никому ничего доказать не смог, сам уже не верю. А он: а что, мол, ты доказывал? С интересом так спрашивает, по-честному. Я и отвечаю по-честному: да что жить надо по-людски. И он тогда: а кому доказывал? И я: да всем, блин, до одного. И он: а кому первому?