Фру Раш вся кипит, она со временем своего девичества сохранила неистребимое почтение ко всему, относящемуся к имению, – такого, как там, не было нигде, даже перила на двух парадных лестницах – «не знаю, из чего они сделаны, – говорила она, – но они блестят, как золото». И когда однажды она прочитала в газете про золотой сервиз у какого-то князя, она сказала своим служанкам на кухне:

– В имении у нас был сервиз, который никогда не употреблялся.

– Золотой? – спросили девушки.

– Не скажу, чтоб золотой, – отвечала фру Раш, – но, во всяком случае, серебряный. Мы никогда его не употребляли, потому что он был ужасно дорогой. Его никогда не вынимали, он лежал всегда запакованный. Подумать только, тарелок на двадцать четыре персоны?

– Серебряные тарелки? – вскричали девушки. А фру Раш отвечала:

– Вот, серебряные они или золотые, я хорошенько не знаю, но ясно помню, что один раз видела двадцать четыре тарелки!

Ну, да фру Раш, наверное, преувеличивала и врала, – она была в хорошем настроении. Оттого, придя в Сегельфосс и увидев Полину, она приступила к делу весело и крикнула:

– Вот пришел инспектор производить ревизию! А Полина отвечает:

– Это очень хорошо, потому что Мартин-работник получил письмо.

– Он приедет?

– Приедет скоро. И вы скажите нам, что надо сделать.

Сказать было вовсе не так просто, – надо было хорошенько обсудить. У молодого Виллаца, кроме главного дома, были две комнаты на кирпичном заводе, где под конец жизни ютился его отец. Где же теперь поселится сын? И там, и здесь комнаты стояли нетронутыми, со всей мебелью.

– А он не пишет, где думает жить? Послушай, Полина, надо здесь все убрать! Ты думаешь, такой человек, как он, может жить где-нибудь, кроме главного дома? Убери комнаты его отца, комнаты лейтенанта, всю северную половину, знаешь? Пойдем, посмотрим!