С тем Тамуся ко мне и припала в тихой панике и слезах. Положение у нее было самое отчаянное: только что внук родился, у дочери молока ни капли, мужей у обеих сроду не бывало - одни гости, так что все держалось на Тамусе. Я позвонила Поручику: "Умри, а достань труповозку, и немедленно". Он хохотнул в трубку: "Мрачно шутишь, хозяйка", но, дослушав меня до конца, по-гусарски гаркнул: "Пробьемся!" и велел часа через два выходить и встречать машину. Мы Шуру, как могли, прибрали, одеялом закрыли и вышли на улицу в самое время. Маленький белый автобус с визгом остановился перед воротами, молодой бородач в белом зычно окликнул нас из кабины, автобус за нами подъехал к подъезду, мы с Тамусей забежали в комнату, бородач за нами. "Как, девочки, бабушку будем грузить?" - и развел руками - дескать, никак не я, - но еще руки опустить не успел, как мы Шуру в одеяло завернули, подхватили, я - под мышки, Тамуся - за ноги, и выкатили в подъезд. - Вы что, подруги, - заговорил за нами бородач, - у вас что, мужиков-то совсем нет? Ведь не война... - Война, война, - от машины обернулась к нему Тамуся, подушечку прихвати... Поручик встречал нас на крыльце морга. - Порядок, - закричал он бородачу - и побежал выносить Шуру. - Подруги у тебя, - в спину ему заметил бородач, - чисто партизанки... По паспорту выходило, что Шура старше нас на двадцать лет, а по жизни получалось - едва ли не младше. Она появилась в нашем дворе в самом начале войны: их эшелон в пути разбомбило, и Шура забыла все, что было до войны и про войну тоже, потому и прибилась к детям и даже играла с нами в "баночку" и в "ниточку". В "баночку" играли зимой. В очередях. Очередь занимали вечером, часов в пять, получали хлеб утром.