Детство мое прошло в северном, тыловом городе, где редко кто и видел-то море и корабли, но деяние великого адмирала, ищущего смерти на бастионах сражающегося города, потрясали меня ужасно, и мамино объяснение страсти как состояния, когда уже ничего не страшно, и до сих пор кажется мне верным. То же объяснение впоследствии навело меня на собственное уже соображение, что страсть может быть вызвана к жизни только другой страстью; таким образом, все, что касается страсти и смерти, от нас не зависит и является только судьбой. Первые сведения о моем дальнем предке весьма загадочны. В 1765 году некий Л. де О. сообщал барону Бюрику в Вену о смерти княгини Р., "нашей мучительницы и чаровницы, коей малейшая благосклонность многими почиталась за счастье". Смерть была внезапной: "густой комок черной больной крови проник ей в сердце, и она умерла сразу, не успев ничего объяснить и не оставив никаких хозяйственных распоряжений, что возымело незамедлительно последствия весьма печальные". Послание, полное горестных сожалений, бесспорно, содержало иронию, и достаточно злобную, - по поводу "чертова серба", "который располагает теперь отторгнуть ее от нас и за гробовой доской", поскольку выяснилось, что "наша волшебница" не просто предпочитала его (серба) всем остальным, но тайно была с ним обвенчана, так что "чертов серб как законный супруг и весьма вероятный отец маленького князя может зайти далеко". Далее Л. де О. еще раз удивляется коварству княгини (или уже не княгини?) и вопрошает Провидение, "откуда взялись эти безумные страсти в белом сердце лилии привислинских долин". Но кончалось письмо почти оптимистично: еще раз признав утрату невосполнимой, Л. де О. выражал все же надежду, что "бог даст, семейство не претерпит полного разорения", поскольку "чертов серб исчез неведомо куда". Исчез-то он все-таки в Россию: в посмертных бумагах Августа Морица Беневского имя серба названо наряду с двумя другими русскими - именами людей, "которым можно в России всецело доверяться".