На том конце двора, где стоял женский шатер, стена вообще отсутствовала. Рядом с шатром уходил в небо крутой склон, похожий на лесистый утес. Его величеству нравилась подобная эстетика: природа, робко вторгающаяся в то, что совсем скоро превратится в великолепный рукотворный мир, блистательный как благодаря обстановке, так и обитателям. Тем временем необходимость использовать шатры и палатки создавала иллюзию пасторали, а иллюзии — вещь полезная для любого монарха.

— А я буду пастушкой, — сообщила самая пышногрудая среди присутствующих и добавила, подмигнув: — Для епископа Фридберга.

Все, за исключением Маркуса, засмеялись, а красотка повернулась к высокой девушке с лицом в форме сердечка.

— А ты, Жанетта? Кем будешь ты?

— Обнаженной сестрой графа Савойи, — ответила Жанетта с напускной серьезностью.

— По чьей просьбе? — спросил кто-то.

— Графа Савойи, — с усмешкой ответила Жанетта, вызвав очередной взрыв смеха.

— Удивительно, что его сестра не явилась сюда сама — судя по тому, что я о ней слышала, — пробормотала одна из женщин, и все снова расхохотались.

В женском шатре всегда много смеялись, каждый год, где бы его ни устанавливали. Прелаты, рыцари и придворные снаружи слышали этот смех, но воспринимали его как веселое щебетание, не догадываясь о цинизме, на котором он был замешан. Женщины знали, что это тоже является частью плана. Кроме императорского сенешаля Маркуса, только Конрад — их монарх и хозяин — имел представление о том, чем на самом деле вызвано такое веселье.

У Маркуса были темные волосы и узкое лицо с резкими чертами. Каждый год женщины поддразнивали его, говоря, что просто жаждут подарить такому привлекательному мужчине свою добродетель — у кого еще оставалось что дарить. Обычно их внимание доставляло ему удовольствие, а им нравилась его нетребовательность. Однако в этом году он выглядел взволнованным и рассеянным.