— Отставить, — оберштурмбаннфюрер Скорцени властным движением руки приказал коменданту подождать. Все стихло. В несколько шагов он догнал заключенную и преградил ей путь.

— Фрау, кажется, далеко собралась? — спросил с заметной иронией.

Склоненная голова женщины находилась где-то на уровне его груди. Спутанные волосы, заострившиеся от истощения черты лица, поникшие плечи. Она дрожала от холода и едва держалась на ногах, переступая босыми ступнями в размокшей от дождя земле.

— Там — дети, мои дети, — едва слышно прошептала она и подняла глаза. Что-то далекое, почти забытое померещилось ему в этом сине-зеленом взгляде усталых, измученных глаз. Она не боялась его. Спокойно и прямо она смотрела ему в лицо.

— Какие еще дети? — спросил он резко.

— Мой сын, вон он, — сказала она, указывая куда-то за его спиной. — Позвольте мне помочь ему, господин офицер.

Скорцени обернулся. Светловолосый мальчишка лет четырнадцати с перепачканным грязью лицом сидел на земле, схватившись обеими руками за ногу, которую, похоже, свело судорогой. Он больше не стонал — испуганными глазами, весь обратившись в зрение, он наблюдал за матерью. Толкая его прикладом автомата, эсэсовец безуспешно пытался заставить его встать с земли.

— Это — Ваш сын? — заложив руки за спину, оберштурмбаннфюрер Скорцени снова обратился к заключенной.

— Да, позвольте мне, господин офицер, помочь ему. Ему больно.

— Только сын? Вы сказали — дети.

— Нет, у меня еще и дочь, — добавила она тихо.

— Всего то! Я думал, они все — Ваши, — усмехнулся он жестко. — Хорошо, Вы можете взять своих детей с собой в строй, — разрешил он.

— Спасибо, — женщина бросилась к мальчику и склонилась над ним. Тонкими синюшными руками он обвил шею матери. Она тихо уговаривала его по-английски: