Признаться, я не люблю военных и с этим ничего не поделаешь, но мой сосед оказался приятным исключением, удивившим и обрадовавшим меня своей весьма не поверхностной интеллигентностью. Через полчаса мы уже мило беседовали, как старые знакомые. Оказывается, он был в Минске по случаю тамошнего Первомайского парада и теперь возвращался в Варшаву, в свою прославленную дивизию. Узнав, что я русский литератор, оживился, сказал, что в училище писал стихи, напечатан четыре заметки в Militurischer ВеоЬасhtег, подумывал о профессии военкора, но служба взяла свое. На вид ему 55, видать умница и добряк, иначе бы в подполковниках не засиделся. Проводница принесла кофе и галеты. Заговорили о немецкой литературе нынешнего столетия.

-- У каждого поколения немцев в культуре существуют свои Сциллы и Харибды, -- говорит он, стряхивая салфеткой крошки галеты с рукава. -- Для моего поколения это были Томас и Генрих Манн. Неоромантизм первого, неоклассицизм второго -своеобразный магнит с двумя полюсами, сквозь который проходило мое поколение. И, поверьте, мало кому удалось не быть притянутым. Не удержался и я, -- оберштурмбаннфюрер усмехается и с легкой грустью гладит свастику на рукаве. -- Признаться, я и теперь готов пить подколенную влагу мадам Шоша из ее коленной чашечки, как из Святого Грааля А мой друг Вальтер, наш дивизионный врач, спать не ложится без Будденброков. У нас, немецких интеллигентов, две крайности: либо туринская эйфория божественного Фридриха, либо категорический императив великого Иммануила. Но простите, что я все о немцах. Скажите, это правда, что советская литература переживает сейчас довольно драматический период?

-- И смотрит, как могут только немцы: доверчиво и с заведомым пониманием. Что, что мне ответить этому милому человеку? Что культурная ситуация в стране ужасна, а литературная чудовищна? Что наглость, нигилизм, невежество возведены в ранг не только достоинств, но и качеств, необходимых писателю для успешного продвижения по окровавленной литературной лестнице?