ассигн. в год, из которых сто в семью посылает, и что жить бы хорошо, "да кульеры оченно звери, да и народ здесь всё ругатель". - Ну, чего ругался ямщик-то этот? Господи-батюшка! разве я нарочно ему лошадей оборвал? разве я кому злодей? И чего поскакал за ними! сами бы пришли; а то только лошадей заморит да и сам пропадет, - повторял богобоязненный мужичок. - А это что чернеется? - спросил я, замечая несколько черных предметов впереди нас. - А обоз. То-то любезная езда! - продолжал он, когда мы поровнялись с огромными, покрытыми рогожами возами, шедшими друг за другом на колесах. - Гляди, ни одного человека не видать - все спят. Сама умная лошадь знает: не собьешь ее с дороги никак. Мы тоже езжали с рядою, - прибавил он, - так знаем. Действительно, странно было смотреть на эти огромные возы, засыпанные от рогожного верху до колес снегом, двигавшиеся совершенно одни. Только в переднем возу поднялась немного на два пальца покрытая снегом рогожа, и на минуту высунулась оттуда шапка, когда наши колокольчики прозвенели около обоза. Большая пегая лошадь, вытянув шею и напрягши спину, мерно ступала по совершенно занесенной дороге, однообразно качала под побелевшей дугой своей косматой головой и насторожила одно занесенное снегом ухо, когда мы поровнялись с ней. Проехав еще с полчаса молча, ямщик снова обратился ко мне. - А что, как вы думаете, барин, мы хорошо едем? - Не знаю, - отвечал я. - Прежде ветер во как был, а теперь мы вовсе под погодой едем. Нет, мы не туда едем, мы тоже плутаем, - заключил он совершенно спокойно. Видно было, что, несмотря на то, что он был очень трусоват - на миру и смерть красна, - он совершенно стал спокоен с тех пор, как нас было много, и не он должен был быть руководителем и ответчиком.