Тони изогнул бровь. В его изложении все это звучало не так уж и грандиозно.

— Таким образом, — перебил я, — мы имеем восемь лет сплошного удовольствия, а потом ждем тридцать лет. С большой вероятностью, что нас убьют на середине. Кошмар.

— И все же, — Тони был настроен очень решительно и не давал себя сбить, — что мы сможем сделать за эти восемь лет?

— Кого мы сможем сделать за восемь лет?

— Ты подумай о том, что могло быть и хуже. Если бы ты родился в 1915 году, твои самые лучшие годы пришлись бы тогда на период затишья; а потом тебя могли бы убить; а к тому времени, когда наступило бы самое интересное, тебе было бы уже сорок пять.

— Тогда мне пришлось бы жениться, правильно?

— Во время войны были специальные армейские бордели.

— А если бы ты служил во флоте?

Похоже, что поколение наших родителей родилось в несчастливое время.

— Ну, тут мы им ничем не поможем.

— Но, может быть, стоит быть к ним добрее?

Но на самом деле все было совсем не так. Согласно записям в моей «книге жалоб», из года в год меня донимали все те же желания, не имевшие выхода, все те же омертвелые обиды, все то же бездействие. Говорят, что отрочество и юность — самый динамичный период жизни, когда тело и разум рвутся вперед к новым открытиям. Я ничего такого не помню. Все было на удивление статично. Из года в год нас пичкали «нужными и полезными знаниями» в рамках школьной программы, которые мало чем отличались от «полезных и нужных знаний» предыдущего года; с каждым годом все больше и больше людей называли нас сэрами; с каждым годом нам разрешали чуть позже ложиться спать по субботам. Но это были лишь частности, а по большому счету ничего не менялось; распределение прав и обязанностей оставалось на том же уровне, равно как и соотношение любви, благоговейного трепета и возмущения.