Передавая записку Жукову, Сталин сказал:

– Приказ Ставки о вашем назначении будет отдан, когда прибудете в Ленинград.

– Ясно, товарищ Сталин… Разрешите мне взять с собой двух-трех генералов, которые могут быть там полезными мне.

– Берите кого хотите…

Вскоре генерал армии Жуков вошел в кабинет начальника Генерального штаба маршала Шапошникова. Все здесь было знакомо и так дорого Георгию Константиновичу, что у него заныло сердце. Огромный стол, за которым он провел семь тяжких месяцев – в раздумьях, поисках решений, изучениях карт, донесений, сводок, самых различных других документов, вначале кричавших о зреющей войне, а потом будто пропитавшихся кровью сражений, которые развернулись с севера до юга западных районов страны… Тот же мелодичный звон часов в резном футляре, возвышавшемся в дальнем углу, знакомая, на бронзовой стойке, настольная лампа с зеленым абажуром в бронзовой оправе, подставки для карт…

Борис Михайлович Шапошников выглядел очень усталым. Лицо темное, с проступавшей болезненной серостью; ввалившиеся глаза будто просили пощады.

– Трудно, Борис Михайлович? – дрогнувшим голосом спросил Жуков, пожимая маршалу руку, поднявшемуся ему навстречу из-за стола.

– Каторга, батенька мой, – тихим голосом ответил Шапошников. – Война для штабистов – немилосердный и абсолютно бескомпромиссный экзамен. Невыносимо не только умственно, психически, но и физически. – И тут же неожиданно сказал, может, самое главное сейчас для Жукова: – Мы с Верховным размышляли, как может сложиться судьба войск Ленинградского фронта, если немцам все-таки удастся взять город…

– Вопрос так передо мной пока не ставился. – Голос Жукова сделался гуще, в нем чувствовалась решительность. – Мне даны полномочия сделать все, чтоб спасти Ленинград.

– Я тоже очень надеюсь на вас, батенька мой.