Зажав в кулак покоренную, перепуганную женщину, Прохор был очень весел. А Соня стала как неживая, - исполнительная и покорная, она делала все, точно не своею волею и силою, но как машина, по заводу. Она имела вид спокойный, охотно и разумно разговаривала, но таилось в ней что-то новое, жуткое, "от чего, - говорила старуха, - даже плакать хотелось: точно она закосте-нела в холодном ужасе. Покуда этот страх на ней лежал, я за нею, как тень, следила. Все боялась: не удавилась бы она. Ох, да и удавилась бы - чем бес не шутит? силен лукавый: долго ли до греха? - да пожалел ее Господь: вскорости отвел мысли на другое, - послал дитя понести. Ну, и ничего, Бог милостив, перешло. А уж так-то ли было жутко! так жутко!"
Тайна самоотречения созрела, и Соня справилась с собою: ей стало легче. Старуха напроро-чила правду: дело у Прохора не пошло. Он действительно слишком изленился и избражничался. Притом же, зачем гнаться за работой, когда в кармане звенят деньги?
- Потружено, слава те Господи! - рассуждал он, - холода, голода, всего принято предо-статочно. Дай же ты человеку дух перевести.
Мастерская работала слабо. Заказы были, но Прохор модничал, важничал, дорожился, затягивал работу. Заказчики шли к другим мастерам.
- И прекрасно! И сделайте ваше великое одолжение! - шумел Прохор, распивая чаи в заведении "Нахал-Кэпе", как перекрестил темный околоток "Ахал-Теке". - Чтобы цену сбивать, нам, друзья, нет таких расчетов. Делателю, брат, довлеет мзда по делам его: так-то выходит справедливость от Писания. Работа моя, прямо скажу, питерская работа. Стало быть, и денежки пожалуйте стоящие. А не угодно - не неволим. Но чтобы за грош на рожон... не-ет! мы, хвала Создателю, при собственном капитале, не нуждаемся.