— Пути вам дороженьки! — с благостным вздохом напутствовал нас Хорьков.

Подвода тронулась.

Быстро темнело. Заморённые, похожие на высохшую воблу низкорослые извозчичьи лошадки натужливо тащили длинную скрипучую мажару. Мы с Максимом Оладько поддерживали рояль с двух сторон, чтобы он, не дай бог, не вывалился где-нибудь на ухабе.

В мандате значилось, что под клуб молодежи реквизируется особняк по улице III Интернационала, № 137. Но где эта улица — никто не знал.

Проехали из конца в конец весь город. Но улицу III Интернационала не знала ни одна встречная душа. В нависших сумерках нашу мажару с чёрным ящиком, обвитую густым облаком пыли, принимали за похоронную процессию: то и дело подбегали бабы и, крестясь, справлялись, кого хоронят. Сперва это нас забавляло, потом стало надоедать.

На площади наш подводчик вдруг заартачился:

— Чи до утра возить буду? Совсем кони пристали. А ну, давай выгружай!

— Ты что, дед, в уме? Здесь же площадь.

— А мне плевать. Снимай вашу чёртову музыку!

— Добре, батько, — примирительно загудел Максим, — зараз добегу до коммунхоза, спытаю, де та улица III Интернационала. — И он скрылся в темноте.

Прошло с полчаса, а проклятый Оладько почему-то не возвращался. Дед орал на меня уже не стесняясь.

— Сгружай к чертовой бабушке!

Однако сгрузить рояль вдвоем нам было не под силу. Крики и проклятия старика привлекли внимание патрулей. Из темноты возникли трое рабочих с винтовками.

— Что за шум?

Чтобы не раздувать скандала, я соврал, сказав, что на площади состоится митинг-концерт.

Бойцы дружно подняли и поставили рояль точёными ножками прямо на булыжную мостовую.

Я подмахнул деду подорожную, и он, ругаясь на чём свет, отчалил на своей грохочущей мажаре в ночь.