- Какая она, эта Шарлин?

- Очень привлекательная.

- А я?

Пораженный, я посмотрел на нее.

- Вы - гораздо больше.

Это ей понравилось. Она села в красное кресло напротив и скрестила ноги.

Стройные, гладкие и смуглые.

- Я полагаю, что Кристо считает ее типичной американской девушкой.

- В точности его слова, - подтвердил я.

- Бедный Кристо.

Она поднялась, собираясь выйти.

- Пусть квартплата вас не волнует, - улыбнулась она. - Я не вышвырну вас на улицу.

Я все еще думал о ней час спустя, когда в коридоре раздались шаги Кристо. Шаги страшного суда, поражения, отзывавшиеся эхом горького провала. Он вошел:

посеревшее лицо человека, перенесшего тяжелое испытание. В охапке он держал кучу пакетов. Вывалил их в кресло и замер над этой массой, и я снова увидел манто из серебристой лисицы, флакончики духов, украшения. Потом повернулся ко мне: обида где-то глубоко внутри сжимала мускулы возле рта, глаза же оставались сухими, яркими и желали только тьмы. Я встал и вышел из комнаты. Закрывая за собой дверь, я услышал резкий выдох боли. Потом он заплакал.

Прошло три дня, а он по-прежнему не выходил из комнаты. За него я не беспокоился; ему нужно одиночество, дружба с самим собой. Больше меня тревожило внезапное исчезновение миссис Флорес. Мистер Эшли тоже волновался. Он уже хотел звонить в полицию.

- Я знаю этот город, - говорил он. - С ней что-то случилось. Она слишком хорошенькая.

На четвертый вечер добровольного заточения Кристо я начал думать, что мистер Эшли прав.

Я постучался к Кристо. Он открыл. Выглядел взбудораженным, беспокойным.

- Миссис Флорес пропала, - сообщил я.

- Плохо. Смотрите.

Комната его стала сущим хаосом. Ковры давно надо было почистить, постель не убрана, подлокотники кресел уставлены пустыми стаканами, пепельницы переполнены.