- Чуть что, сейчас берут меня за бороду - езжай в город, подвязывай лапти. А того нет в соображении, что, может, ихнее это дело копейки не стоит. Посылают меня до музею, где совет-ско правительство собирает карточки, прейскуранты, все такое прочее. Посылают с заявлением.

- Чего брешешь?

- Ты гляди - вот!

Дед вытащил измятую бумажку, сдул с нее махру и показал бабе-соседке.

- Манька, прочти,- сказала баба девчонке, тершейся носом об окно.

Манька обтянула платье на исцарапанных коленках, подобрала ноги и начала читать хриплым голосом:

- "Собчается, что в озере живут незнакомые птицы, громадного росту, полосатые, всего три; неизвестно, откуль залетели,- надо бы взять живьем для музею, а потому присылайте ловцов".

- Вот,- сказал дед горестно,- за каким делом теперь старикам кости ломают. А все Лешка-комсомолец, Язва - страсть! Тьфу!

Дед плюнул. Баба вытерла круглый рот концом платка и вздохнула. Паровоз испуганно посвистывал, леса гудели и справа и слева, бушуя, как озера. Хозяйничал западный ветер. Поезд с трудом прорывался через его сырые потоки и безнадежно опаздывал, отдуваясь на пустых полустанках.

- Вот оно существование наше,- повторил дед.- Летошний год гоняли меня в музею, сегодняшний год опять!

- Чего в летошний год нашли? - спросила баба.

- Торчак!

- Чегой-то?

- Торчак. Ну, кость древнюю. В болоте она валялась. Вроде олень. Роги - с этот вагон. Прямо страсть. Копали его цельный месяц. Вконец измучился народ.

- На кой он сдался? - спросила баба.

- Ребят по ем будут учить.

Об этой находке в "Исследованиях и материалах областного музея" сообщалось следующее:

"Скелет уходил в глубь трясины, не давая опоры для копачей. Пришлось раздеться и спуститься в трясину, что было крайне трудно из-за ледяной температуры родниковой воды. Огромные рога, как и череп, были целы, но крайне непрочны вследствие полнейшей мацерации (размачивания) костей. Кости разламывались прямо в руках, но по мере высыхания твердость костей восстанавливалась".