Через пять минут, как собралась толпа, над неистовством масс раздался умоляющий и безнадёжный вопль, подобный крику тонущего в бурунах ребёнка. Мы с Джеффом нервно заозирались; сила давления со всех сторон была так велика, что удавалось шевельнуть только головой. Я оглянулась и заметила рикшетакси, опрокинутое и растоптанное людскими толпами, валившими с боковых улиц. Двое его пассажиров, мужчина и женщина, оказались в ловушке, зажатыми внизу, в то время как толпа уже карабкалась по поверженному экипажу, не обращая внимания на его вопящих «обитателей». Велорикша, тянувший коляску, освободился, но и он махнул рукой на попавшую в ловушку парочку ради участия во всеобщем сумасшествии.
Разглядывая калейдоскоп качавшихся вокруг лиц и прислушиваясь к взрывам воплей и визга, я услышала, как Джефф что-то бормочет за моей спиной.
— О, Б-барб...— Он заикался.— Мне нужно идти.
Мы оба почти задыхались и были готовы идти прямо по головам своих зрителей, но, похоже, Джеффа мучило что-то ещё.
— Барб, я больше не удержу,— прошептал он.
Подхватив дизентерию где-то в Иране или Пакистане, он больше не мог придерживаться изящных манер, и я, представив, как он прямо здесь, посреди сотен ничего не подозревавших индийских зевак, утратит контроль над своими кишками, принялась истерично хохотать.
Чем больше я смеялась, тем тише становилось вокруг, мужчины же стали протискиваться поближе, чтобы лучше рассмотреть это странное явление — хохочущую женщину. Майнпурские мужчины видели иностранку на велосипеде, видимо, впервые в жизни, но, похоже, ещё больше их привлекала возможность услышать, как она смеётся. Казалось, они не подозревали, что я — вообще человек, способный разговаривать или смеяться.