Огромное желтое с белыми колоннами здание больницы было построено в XIX веке на берегу худенькой речушки Шпильки. Больница в течение десятилетий разрасталась, к ней пристраивались новые корпуса, операционные и инфекционные блоки. Речушка давно уже исчезла, включилась в систему канализации, но в народе больницу все еще называли Шпилькой. "Попал на Шпильку" - так и говорили в народе.

- Жить и видеть, - бормотал Толпечня день за днем, глядя на свою загипсованную и подтянутую на блоке ногу.

Сосед его, хоккеист Саша Луньяк, без конца пел одну за другой модные песенки.

- Опять стою на краешке земли... В городе нашем, эх, многолюдном... Но ты прости, ты прости, капитан, - постарею, побелею, как земля зимой... Но я лечу, лечу, эх, и кричу...

Левая стопа Саши была раздроблена коньком во время десятой игры с "Монреаль канадиенс", но сейчас он был уже, по его выражению, "в порядке", ковыляя на костыле по коридорам, и приносил больничные новости, на которые безучастный Толпечня реагировал слабо.

- Да, Аполлинарьич, - однажды сказал Саша, - вчера в красном уголке одна кадришка-замухрышка, хрипатая такая передала мне для тебя записку. Извини, забыл.

Толпечня надел очки и прочел:

"Шпилька" гудит слухами о знаменитом пациенте. Я все о тебе знаю. Врачи говорят, что хромать не будешь. Что касается меня, то я сегодня уже выписываюсь из отолярингологии. Я сорвала связки, и хрящи мои почти расплавились. Звук пропал навсегда, я и говорю-то теперь только шепотом. Прощай, я прошла ВТЭК и уезжаю в другой город. А. К.

Желаю тебе все-таки прыгнуть с Эребуса."

- Когда ты получил записку? - спросил Толпечня Луньяка.

- Вчера в это же время. Извини, старик, у меня этих записок полный карман. Пока разобрался...

- Дай нож, - попросил Толпечня. - Вон тот, фруктовый.

- Харакири? - с любопытством спросил хоккеист.