Этого дня он тоже ждал с великим нетерпением, изо всех сил крепился... И когда он наступал, желанный,

с утра сладко ныло под сердцем, и Бронька торжественно молчал.

- Что это с вами? - спрашивали.

- Так, - отвечал он. - Где будем отвальную соображать? На бережку?

- Можно на бережку.

...Ближе к вечеру выбирали уютное местечко на берегу красивой стремительной реки, раскладывали костерок. Пока варилась щерба из чебачков, пропускали по первой, беседовали.

Бронька, опрокинув два алюминиевых стаканчика, закуривал...

- На фронте приходилось бывать? - интересовался он как бы между прочим. Люди старше сорока почти все были на фронте, но он спрашивал и молодых: ему надо было начинать рассказ.

- Это с фронта у вас? - в свою очередь, спрашивали его, имея в виду раненую руку.

- Нет. Я на фронте санитаром был. Да... Дела-делишки... - Бронька долго молчал. - Насчет покушения на Гитлера не слышали?

- Слышали.

- Не про то. Это когда его свои же генералы хотели кокнуть?

- Да.

- Нет. Про другое.

- А какое еще? Разве еще было?

- Было. - Бронька подставлял свой алюминиевый стаканчик под бутылку. - Прошу плеснуть. - Выпивал. - Было, дорогие товарищи, было. Кха! Вот настолько пуля от головы прошла. - Бронька показывал кончик мизинца.

- Когда это было?

- Двадцать пятого июля тыща девятьсот сорок третьего года. Бронька опять надолго задумался, точно вспоминал свое собственное, далекое и дорогое.

- А кто стрелял?

Бронька не слышал вопроса, курил, смотрел на огонь.

- Где покушение-то было?

Бронька молчал.

Люди удивленно переглядывались.

- Я стрелял, - вдруг говорил он. Говорил негромко, еще некоторое время смотрел на огонь, потом поднимал глаза... И смотрел, точно хотел сказать: "Удивительно? Мне самому удивительно". И как-то грустно усмехался.