О— Сити не терпелось войти в спальню. По-женски быстро сообразив, что делать, она растрепала волосы, состроила страшную гримасу и так выступила к послушнику из темноты.

Но в послушнике уже, видно, силен был буддийский дух: он и виду не показал, что испугался.

— Я знаю, ты — та проказница, что спокон веку ходит с распущенным поясом

Так говорил он, глядя на нее во все глаза. Отступать было нельзя. О-Сити подбежала к нему.

— Я пришла обнять тебя! — сказала она. Но послушник только рассмеялся.

— Ты ведешь речь о Китидзабуро? — спросил он. — Мы с ним спали вместе. Вот, слышишь? — и он потряс рукавами своего платья, пропитанного ароматом сожженных курений.

Повеяло запахом курения «Белая хризантема». У О-Сити защемило сердце, и, не в силах совладать с собой, она ступила в спальню Китидзабуро.

Но тут послушник опять повысил голос:

— Эй-эй! О-Сити-сама затеяла ловкую штуку!… О-Сити испугалась.

— Скажи, чего ты хочешь? Что бы это ни было, я тебе куплю. Только замолчи! — сказала она.

— В таком случае, я хочу — восемьдесят мон деньгами… мацубая

— Ну, это легко исполнить. Завтра рано утром все пришлю тебе, — пообещала О-Сити.

Тогда послушник уткнулся в свое изголовье и вскоре уснул, повторяя про себя: «Как только настанет утро, я получу то, чего хочу больше всего… непременно получу то, чего хочу больше всего…»

Теперь оставалось поступить так, как ей подсказывало сердце.

О— Сити легла рядом с Китидзабуро и, не произнося ни слова, обняла его.

Китидзабуро вдруг открыл глаза и, задрожав всем телом, закрыл лицо рукавом своего спального кимоно.

О— Сити отвела его рукав:

— Почему ты так закрылся? Это нехорошо для волос.

— Мне шестнадцать лет! — печально сказал Китидзабуро.

— Мне тоже шестнадцать, — ответила О-Сити.

— Я боюсь настоятеля! — возразил Китидзабуро.

— И я боюсь настоятеля, — шепнула О-Сити. Оба они любили впервые, и дело между ними