Раскрыла ящик стола, где Саша хранил документы. Старый плеер, кассеты, записная книжка, тетрадь в темно-зеленой обложке. Какой у него почерк? Как думал? Что читал? — Всё интересовало. Так стремилась проникнуть в его мысли, что был миг на ночной улице, ей, возвращавшейся от подруги, показалось, что Саша смотрит сейчас её глазами в озарённую фонарями ночь.

На картину мира реального накладывалась другая — полупрозрачная, заметная немногим. Морок чар одухотворял бетонный лес мегаполиса, населяя небо и землю призраками и богами. Воздух пульсировал от незримых вспышек метафизических энергий.

Она подошла к столу и стала выдвигать ящики. В прозрачных файлах какие-то документы, старый плеер, стопки дисков, кассеты. Вот фотографии. В глубине одного из ящиков лежала тёмно-зеленая тетрадь. Такие тетради продавали в соседнем магазине, на плотных обложках — рисунки в японском стиле: то ветка сакуры, то тростник, то лодка и розовый круг солнца в туманной дымке, какие-то иероглифы. Она раскрыла тетрадь, увидела страницы, исписанные четкими буквами, и тут же закрыла.

— А вдруг, это Сашин дневник, — предположила Света…

В детстве они с матерью часто ходили вместе в консерваторию. И пока Регина красилась, Света предпочитала ждать её в узком коридоре, где стоял старый шкаф с книгами. Вытаскивала истрепанные томики и читала до момента пока мать не выходила и не говорила: "Опять слепнешь? Здесь же свет плохой". Там среди томиков Тургенева, Гоголя, каких-то не совсем приличных немецких рассказов и журналов "Наука и жизнь" таился потрепанный сборник стихов без обложки. Стихи были тяжелые, от них в груди возникало щемящее тоскливое чувство, но так и тянуло перечитать снова. Особенно одно стихотворение.

"Уходила она, уходила