— А замели почему? — Поинтересовалась Света.

— Мы подрались после концерта с алисоманами. Слэш сказал, что их Кинчев — расписной, как хохломская ложка.

— Между прочим, я только повторил известного писателя — Пашу Крусанова. — Ухмыльнулся Слэш.

Власта продолжала: А они тоже начали издеваться. Ну, тогда Слэш добавил, что их Костян — пенсионер для пионеров, его скоро будет под руки на сцену выводить, и песочек следом подметать. Тут один и врезал Слэшу. И завертелось. Классный был махач!

Они были новыми на этом кладбище — дети боли, и Света не собиралась показывать им свои "места силы", Кастанеду она недавно прочитала.

Похороненные здесь люди были ей ближе новых друзей. Мертвые не предают. В глубине кладбища, среди старых захоронений, стоял большой памятник из белого мрамора. На длинном постаменте возлежала на боку девушка в длинной античной тунике. Опершись на локоть правой руки, левой придерживала вечно скользящий и не соскальзывающий с округлых светящихся плеч плащ. Лицо, словно выточенное изо льда, с полуопущенными веками под тонкими дугами бровей, чуть улыбалось маленьким нежным ртом. На аккуратных локонах и в складках одежды лежали желтые берёзовые листочки. Земля вокруг постамента замшела, брызнула шелковистыми прядями травы, к осени порыжевшей.

Сколько ей лет? Умерла в семнадцать или в двадцать? И приходили родственники, плакали перед белой, молчаливой, словно погруженной в глубокую думу о чём-то светлом, для живых непостижимом.

Света не раз обошла кладбище, знала его как сайт любимой группы, как книги, которые любила перечитывать. Были здесь могилы, которые она безотчетно ненавидела, обходя — неприятное давящее чувство возникало в груди рядом с ними. А Белая дева нравилась Свете. Она подходила к ней, смахивала листву с мраморной туники, на щеках статуи переливались капли дождя.

В кустах среди ржавых оград, на одном из крестов была надпись "Варенька Коваленко, 1936–1942".