Да и сам Мурманск — веселый шумный порт — стал прифронтовым городом. После того как наступление немецких войск на суше было приостановлено и долина реки Западная Лица стала кладбищем отборных горно-егерских частей Германии, противник перенес свои усилия на море и воздух. Шквальные бомбежки сотрясали город. Горящие дома стали в нем обыденным зрелищем. Искореженные металлические конструкции, развалины строений и пожарища, огороженные старыми досками воронки на улицах, битое стекло на тротуарах и заколоченные фанерой окна говорили о войне, об опасности.

Иван Кузьмич натянул шинель, взял шапку и вышел из дому.

Он уже подходил к зданию обкома, когда неистово взвыли сирены. С далеких железнодорожных путей откликнулись тревожные гудки паровозов, из торгового и рыбного портов — мощные гудки пароходов. Было что-то отчаянное в надрывном реве могучих машин, словно они взывали о помощи, защите.

Иван Кузьмич заметил впереди дружинников с красными нарукавными повязками и почти вбежал в обком. Тяжело дыша, поднялся по лестнице.

В кабинете Титаренко Иван Кузьмич увидел бывшего капитана “Первомайска” Бассаргина и недовольно насупился. Старик не любил холодноватого и, как ему казалось, кичащегося своим высшим образованием Бассаргина. Присмотреться ко второму посетителю — мужчине лет пятидесяти пяти, в мешковато сидящем морском кителе, — Иван Кузьмич не успел.

— Вот и все в сборе! — встретил его Титаренко и показал рукой на стул. — Прошу!

Иван Кузьмич сел. Опершись руками на колени, он выжидающе смотрел на секретаря обкома.

— Ваше письмо в редакцию “Правды”, Иван Кузьмич, переслали нам, — сказал Титаренко. — Если оставить в стороне ненужную резкость тона, то следует признать, что требования ваши совершенно справедливы и по-настоящему патриотичны. Первые выходы траулеров в море пока не дали желательных результатов.