— Не знаю. Такого не помню. Еще до войны мы всей семьей ездили в лесхоз отдыхать. Там заповедник, красивые места. Может быть, это кто-то из знакомых матери.

— Его фамилия? — резко спросил Гобовда.

— Чья? — встрепенулась Гольфштейн.

— Агента, которому вы передали посылку около кинотеатра.

— Я ж говорила. Он мне известен только как «Тринадцатый».

Гобовда обмакнул ручку в чернила и протянул ее женщине, пододвинул к ней и листы синеватой бумаги:

— Прочтите протокол допроса, подпишите и можете отдыхать.

Она расписалась, не читая.

Передав арестованную часовому, лейтенант Гобовда открыл окно, сел на подоконник и задумался. Допрос, длившийся трое суток, почти не продвинул дело. Есть косвенная наводка на какого-то Корня, есть словесный портрет Хижняка, а вот Тринадцатый — совсем темная лошадка.

Гобовда посмотрел на улицу. Редкие прохожие еще различались в сгущающихся сумерках. В чистом небе вырисовывался серп луны. Шли машины с синими щелками подфарников.

3. Экзамен

По авиашколе распространился слух, что приехала государственная комиссия.

— Пока нет, но сегодня прилетит генерал со свитой, — уточнил пришедший из штаба старшина.

— Тыловик? — поинтересовался Шейкин. — Гусей не наставит в летные книжки?

— Не дрейфьте, генерал боевой. К нему в дивизию попасть считают счастьем! — Старшина пошел вдоль коек. Его наметанный глаз заметил прикрытые газетой пару нечищеных, с налипшей грязью сапог. — Вы, Шейкин, скоро будете офицером, а культуры ни на грош.

— А скажите, товарищ старшина, вы, конечно, лично знакомы с генералом?

— Не заговаривать зубы! — Выхваченные из-под койки сапоги полетели на середину пола. Белейшим носовым платком старшина аккуратно вытер руки: — За нечистоплотность — наряд вне очереди!