"Была не была", - решился я и быстрым шагом обогнал полицейских, чувствуя себя виновным во всех грехах мира и готовый в любую секунду бежать. Все обошлось как нельзя лучше, я свернул за угол и вышел к железнодорожной ветке, заросшей прошлогодней травой. Здесь силы покинули меня, я не дошел каких-то двух-трех десятков шагов. Иссохший желудок раскусил секрет монотонной, тупо упрямой работы мозга, распознал вожделенную цель - и восстал. Благодарение (а как же! )Господу: невдалеке стояла брошенная бытовка о четырех колесах. Я, не смущаясь тем, что совсем недавно, невесть почему, побил в ней каменьями стекла и в страхе убежал, резко сменил курс, спрятался за нее и вскоре, стоя на четвереньках, с больным рыком исторгал из себя отравленную пустоту. Наземь, в древесную труху и россыпи известки, текла жалкая густая слюна. Воспаленный желудок прыжками рвался в рот. Мое лицо побагровело и осталось таким, но вовсе не от избытка крови - откуда ему, избытку, произойти в великую утреннюю сушь, нет - просто в изнеможении, неспособные дальше бороться и сдавшие тонус сосуды расширились, салютуя победившей вселенной не белыми флагами, а погибающим закатным нутром. "Мираж не спасет", - подумал я в отчаянии. Даже карающий Момент Истины показался далекой химерой - вот до чего я дошел. Не было нужды простирать руки и оценивать дрожь: локти, хоть и упирались ладони в шершавую мерзлую землю, ходили ходуном. Немытая прядь упала на правый глаз и мешала моргать - я моргать перестал, от чего глаза пересохли тоже. В их уголках мокла ихтиологическими наростами белесая мерзость. Из последней мочи, отрекаясь от натекшей желчной слюны, я отполз и рухнул ничком, вдавив щеку в острые камешки.