Из алтаря вышел, щуря на народ голубые близорукие глаза, второй соборный священник, о. Евгений - маленький, чистенький старичок, похожий лицом на Николая-угодника, как его пишут на образах. Он был в одной траурной епитрахили поверх черной рясы, и эта простота церковной одежды, и слабая, утомленная походка священника, и его прищуренные глаза трогательно шли к покаянному настроению толпы и к тишине и к темноте собора.

Певчие замолчали, и вслед за ними замолкли один за другим невидимые хоры в углах и в куполе. Тихим, слегка вздрагивающим, умоляющим голосом, так странно не похожим своей естественностью на обычные церковные возгласы, священник проговорил первые слова великого канона:

- Откуда начну плаката окаянного моего жития деяний? Кое положу начало, Христе, нынешнему рыданию?..

- Помилуй мя, боже, помилуй мя! - скорбно заплакал хор.

"Нынешнему рыданию! - повторил мысленно Иван Вианорыч, почувствовав в затылке у себя холодную волну. - Какие слова!.."

Воображение вдруг нарисовало ему древнего, согбенного годами, благодушного схимника. Вот он пришел в свою убогую келью, поздним вечером, после утомительной службы, едва держась на больных ногах, принеся в складках своей одежды, украшенной знаками смерти, запах ладана и воска. Молчание, полумрак... слабо дрожит огонек свечи перед темными образами... на полу, вместо ложа, раскрытый гроб... Со стоном боли становится отшельник на израненные, натруженные колени. Впереди целая ночь молитвы, страстных вздохов, горьких и сладостных рыданий, сотрясающих хилое тело. И, уже предчувствуя близость блаженных слез, старец перебирает в уме всю свою невинную, омытую ежедневным плачем жизнь и ждет вдохновения молитвы. "Откуда начну плаката!"...

"Нет! Уйду в монастырь, на покой! - вдруг решил растроганный Иван Вианорыч. - Дом, проценты... Зачем все это?"

- Осквернив плоти моея ризу и окалях, еже по образу, спасе, и по подобию, - читал священник.