"К самому г.землемеру я бы Вам посоветовал лучше не обращаться. Кажется, этому индивидую решительно безразлично, что его супруга, подобно древней Мессалине, прославилась не только на весь уезд, но и на всю губернию своим поведением. Вас же я знаю за даму с твердыми и честными правилами, которые, во всяком случае, не дозволят Вам хладнокровно переносить свой позор. Простите, что по некоторым причинам не открываю своего имени, а остаюсь глубоко сострадающий вашему горю
Доброжелатель".
В полуоткрытую дверь просунулся сначала голый костлявый локоть, а потом и голова старой кухарки.
- Барин, к ефимонам звонют...
- Слышу, Фекла, не глухой, - отозвался Наседкин, поспешно заклеивая конверт. - Дай мне старый сюртук и приготовь шубу.
- Шубу скунсовую?
- Нет, ту, другую, с капюшоном.
Прежде чем выйти из дому, Наседкин, по обыкновению, помолился на свой образ.
- Боже, милостив буди мне, грешному! - шептал он, умильно покачивая склоненной набок головой и крепко надавливая пальцами на лоб, на живот и плечи. И в то же время мысленно, по давней привычке делать все не торопясь и сознательно, он напоминал самому себе:
"Письма лежат в шубе, в боковом кармане. Не забыть про почтовый ящик".
Над городом плыл грустный, тягучий великопостный звон. Банн... банн... - печально и важно, густым голосом, с большими промежутками, выпевал огромный соборный колокол, и после каждого удара долго разливались и таяли в воздухе упругие трепещущие волны. Ему отзывались другие колокольни: сипло, точно простуженный архиерейский бас, вякал надтреснутый колокол у Никиты Мученика; глухим, коротким, беззвучным рыданием отвечали с Николы на Выселках, а в женском монастыре за речкой знаменитый "серебряный" колокол стонал и плакался высокой, чистой, певучей нотой.