Народу было много, но тесноты не чувствовалось. Говорили шепотом и точно с боязнью, кашляли осторожно, и каждый звук гулко и широко отдавался под огромными каменными сводами. На левом клиросе молодой лабазник Бардыгин читал часы громким и таким ненатуральным, задавленным голосом, как будто в горле у пего застряла корка черного хлеба. Щеголяя мастерством быстрого чтения, он выкрикивал одним духом столько текста, сколько мог, причем сливал все слова, целые предложения, даже новые строчки в одно длинное, в сотню слогов, непонятное слово. Изредка он останавливался на секунду, чтобы набрать в грудь воздуха, и тогда начальное слово следующей фразы он произносил с большой растяжкой, театрально удваивая согласные звуки, и лишь после этого, точно приобретя необходимый ему размах, с разбегу сыпал частой дробью непонятных звуков, "Ак-кискимен, обитаяй в тайных...", "Ик-кам-мень его прибежище заяцам тра-та-та-та..." вырывалось отдельными восклицаниями.

Иван Вианорыч подошел к свечному прилавку. Церковный староста благообразный тучный старик, весь точно серебряный от чисто вымытых, картинно расчесанных седин - звякал среди напряженной тишины медяками, укладывая их в стопочки.

- Михал Михалычу! - сказал Наседкин, протягивая через прилавок руку.

- А! Иван Вианорыч! - сдержанным ласковым баском ответил староста. Все ли в добром здоровьичке? А мне, того, как его... надо с вами поговорить о чем-то, - прибавил он, понижая голос и заслоняясь ладонью от свечки, чтобы лучше разглядеть из темноты лицо Наседкина. - Ты, отец, подожди меня малость после ефимонов... Ладно?

- Отчего ж... Я подожду.