Тут меня прямо зло на него взяло. Неужели ему ничего не понятно? Я посмотрела на часы: без четверти десять, через пятнадцать минут начнётся совещание у директора. На нём должны были решить: утверждать ли для нашей лаборатории тему высокочастотной закалки или нет.

Я посмотрела на Ольшанского, играющего большим авто­матическим карандашом, и сказала:

– Не понимаю, что вас удивляет. У каждого человека есть дело в жизни. Должно быть! Вот вы, например, пишете. Ведь вы же верите в то, что пишете? И ведь для вас это самое глав­ное в жизни, так?

– Послушайте, – ответил Ольшанский, – кто это вас научил так ставить вопрос, чтобы собеседник мог ответить только «да» или «нет»? Это невежливо. Должна быть возможность чего-то среднего.

Он снова иронически улыбнулся. А я окончательно разо­злилась.

– К сожалению, у меня уже нет времени, чтобы выслу­шать вашу лекцию о хорошем тоне, – сейчас начнётся засе­дание.

Я встала. Лицо его сразу потеряло насмешливое выра­жение.

– Ну вот… – растерянно протянул Ольшанский, и, как всегда в таких случаях, голос его стал похож на голос под­ростка. – Ну вот, так я и знал! У нас с вами никогда не полу­чается хорошего, мирного разговора.

В этот момент в комнату вошла Ирина.

– Нам пора, Лида. – И, обращаясь к Ольшанскому, она добавила: – Ну, а вы получили то, что было нужно?

– Да, да, – поспешно ответил Ольшанский. – Знаете, чер­товски интересно. Эта закалка… и экономия…

Мне стало смешно. Я написала на листке бумаги наш адрес и сказала, протягивая ему:

– Ну вот, здесь мы живём. Будет настроение – приходите. Ольшанский взял листок.

– Приду, обязательно приду, если только… не вызовут завтра в Москву, в редакцию… – Он схватил портфель, не­ловко, боком, поклонился и ушёл, похожий на большого не­уклюжего гуся…