Но эти старатели… Какое-то ужасно хилое племя! Выезжая из лагеря, я оглянулся и увидел, как толпа макает пятерых или шестерых парней в лошадиную поилку, чтобы привести в чувство. А всех-то делов – Кэп Кидд ненароком на них наступил!

Это незначительное событие, по-видимому, настолько взбудоражило публику, что никто не потрудился заметить, как я выехал из поселка. Меня это даже очень устраивало, так как по натуре человек очень скромный, стеснительный и даже стыдливый и никогда не гонялся за дешевой популярностью!

Парня, которого они называли Биллом Прайсом, за все это время поблизости так и не обнаружилось.

Ну ладно. Выбрался я с плато, поднялся по южному распадку, попал в какую-то сильно поросшую лесом местность и начал ломать голову, как бы мне найти ту индейскую тропу, о которой толковал Балаболка, как вдруг совсем рядом кто-то сказал:

– Эй!

Я резко обернулся на голос, в обеих руках по пушке, и тут из зарослей выезжает какой-то длинный, тощий старый хрыч, густо поросший черными бакенбардами.

– Кто ты таков и что ты имел в виду, когда крикнул мне «эй?» – вежливо поинтересовался я.

Нам, Элкинсам, ни при каких обстоятельствах не изменяет врожденное чувство такта!

– Ты, случаем, не тот хозяин жеребца-людоеда? – спросил этот тип, на что я ему с достоинством ответил:

– Никак не пойму, о чем ты толкуешь! Эту лошадку зовут Капитан Кидд. Я поймал его молочным жеребенком на верхней сьерре Гумбольта.

– Это самый громадный жеребец из тех, что мне доводилось видеть, – покачав головой, заметил чернобородый. – Но все же он кажется довольно резвым.