Он конец и начало извечно и впредь бытию, Сущим быть и не сущим он может велеть бытию. При всесилье его, что в обоих мирах не вместится, Все, что в нас и при нас, лишь коротким мгновением мнится. В долговечной юдоли вселенной, помимо творца, Кто воскликнуть бы мог: «Для кого здесь сиянье венца?» Все и было и не было, все, что высоко и низко, Может быть и не быть, от не сущего сущее близко. Даже мудростью тех, кто воспитан с предвечных времен, Этот трудный вопрос и доныне еще не решен. Из предвечности знанье его — о пучина морская! — Вечно божие царство, подобие степи без края. Все, где действует жизнь, проявляя свое естество,— Лишь служенье раба перед вечным господством его. В сад телесный тебе посылает он гурию рая, Свет нарциссов твоих Благодарности полн, славословит бесчисленный хор Имя божье на шапке земли и на поясе гор. За завесою света скрывались щедроты творенья,— Сахар был с тростником, были с розой шипы в разобщенье. Но лишь дал он щедротам цветенье, щедроты лия, Тотчас цепь бытия разрешил он от небытия. В неуемном стремленье к двум-трем деревням разоренным Было небо в смятенье, неявное в несотворенном. Узел, мысль сожигающий, не был еще разрешен, Локон ночи тогда был ланитами дня полонен. Только жемчуг небес Пыли небытия не оставил на локонах ночи. Из кругов, что на небе его изволеньем легли,