- Ты свидетель! Это не то, что люди подумают!

Я понимаю: они подумают про Ольку.

Олька, большая, рыжая, делает уколы и пахнет болью. Возможно, она упырь... А Митя не догадывается. Я тут же начинаю плакать, а он качает меня на руках:

- Птица ты моя, птица...

В меня входит тоненькая игла - опыт женского счастья: утешающий, любящий мужчина.

Митя - странный, вневременной человек.

Он родился у старой, сорокапятилетней женщины, моей прабабушки, которая была убеждена, что у нее "краски ушли", то есть кончилась менструация. Она считала, что полнеет по этой причине. Что живот у нее "возрастной". А Митя возьми и выбулькни. К этому времени моя бабушка носила младшую мамину сестру Зою. Бабушка была в напряженных отношениях со своей матерью, потому что та в сумятице двадцатых годов, будучи уже пожилой дамой, спрыгнула с семейного поезда к молодому маркшейдеру, потом ободранной кошкой вернулась в стойло, муж принял ее кротко и радостно, но моя бабушка никогда не могла ей этого простить. Митя родился много позже истории с маркшейдером, след его давно остыл, но старую беременность матери - своей матери - бабушка каким-то причудливым образом связывала с ее грехом. "Все должно быть в свой час, но идиот может сбить свое время", - говорила она.

Митя - результат сбитого времени.

У пожилой матери не было молока, бабушка, родившая тетю Зою, кормила сразу двух младенцев. Собственная дочь и это "черт-те что". Маленькэ, худенькэ, страшненькэ...

Головку Митя не держал, вес не набирал, глазками не лупал... Знакомая акушерка, взяв Митю за мошонку, сказала, что он вообще неполноценный. "Нема, - сказала, - в йом мужеского".

Я думаю, эти слова - как и слово "идиот" - были ключевыми. Откуда нам знать, как запускается в нас мотор выживания, но ключ где-то есть, обязательно есть! Некие силы, которые клубились возле хилого тельца и отвечали за "быть или не быть", были оскорблены этим хамским хватанием ребенка за деликатное место.