У Квинна заломило руку, а голова снова затуманилась. Он уронил руку с платком и подумал без горечи, что чудо сегодня, видать, не состоится. Потом возвел очи горе и, пожав плечами, тихо произнес: «Как вам будет угодно, ваше небесное величество».

Он откусил кусок шоколада и посмотрел на фигурки в черном. В горле пересохло, во рту был привкус желчи. Затем перед глазами Квинна поплыли круги, после чего он впал в забытье.

Младшая и более миловидная из двух монахинь подошла к когда-то белым камням, окаймлявшим внешнюю часть дороги, за которой начинался почти отвесный обрыв, спускавшийся к реке. Ее спутница стояла у машины. Ей было лет тридцать пять. У нее был свежий цвет лица, но черты отличались грубоватостью и резко выделялся большой нос с горбинкой. Младшая монахиня посмотрела на уходящую вверх дорогу, потом на каменную стену с внутренней стороны шоссе. Она фыркнула и сказала:

— Пора бы им дать о себе знать. Надоело околачиваться тут целый день. Черт бы их всех побрал!

Она говорила с чуть гнусавыми интонациями жительницы Ливерпуля, усиленными носовым американским выговором.

Вторая монахиня недовольно посмотрела на нее.

— Я больше не буду повторять тебе одно и то же, Ангел. — В ее выговоре чувствовался шотландский акцент. — Когда мы монахини, то должны изъясняться как монахини, даже друг с другом. И молодой особе не к лицу такие грубые выражения.

Первая монахиня злобно усмехнулась:

— Ну а пристало ли молодой особе содержать бордель в Новом Орлеане?

— Какой у тебя сегодня злой язычок, Ангел. Если мне и приходилось оказывать определенные услуги местным джентльменам, то, поверь, это была лишь профессиональная необходимость. Не я создала этот мир таким, каков он есть, и мы все должны делать то, что в наших силах.