Вечер опускается на землю, как и во все времена, и я слушаю печальный монолог тополя. Он шепчет так грустно, листья машут, как зеленые руки. Ветер шелестит чуть слышно, печально и в то же время обнадеживающе. Дерево шелестит и вздыхает задушевно, уныло, тоскливо, призывно.
И снова я ничего не могу понять.
Легкая дрожь пробегает по тополиной листве, я внимаю мудрости дерева.
Тут сержант настораживается. Справа, из темнеющих далей, доносится выстрел, потом еще, переходя в отдаленные трескучие залпы. Вперед!
И пока мы перепрыгиваем через изгородь, в голове моей проносится мысль о том, что вот сейчас я на один миг со всем пылом первой молодости испытал жгучую боль при воспоминании о минувших годах.
ЁЖИК
Теперь в моих воспоминаниях эти дни и ночи предстают в виде белых колонн или пропасти, наполненной тишиной, в которой я, как бы во сне, кем-то несомый, легко плыву, медленно, еле ощутимо скользя то вниз головой, то на спине.
Это представление о пропасти у меня возникло, потому что тогда я жил в Кристиании и часто бродил по горам глубокой ночью. Стоило мне остановиться и постоять неподвижно, как я оказывался в центре огромного воздушного пространства. Прямо надо мной возвышалась горбатая гора, освещенная с севера красноватыми лучами полуночного солнца. Пространство между двумя вершинами и городом на дне долины было морем, по которому я плыл, невесомый, словно медуза, скользил, будто меня несли капризы сна.
Однажды ночью я увидел, что долина окутана густым туманом, который наполнял ее до какой-то определенной высоты, а над этим маленьким морем поднимались красивые вертикальные колонны — серые полосы дыма. Они высились, как пять призрачных пальм, выросших на белом лугу. Это на дне долины кипела жизнь большого города.