Потом лег на топчан, который летом сам соорудил для себя и Насти, - шириною метра в два - и, закрыв глаза, стиснув зубы, заставил себя успокоиться.

Пес, поскуливая, залез под топчан.

"Ну, все понятно… - сверкали мысли в голове у Михаила. - Ты - лох, Миша Честнов, так говорили тебе в армии. И руки вроде на месте, и голова шестидесятый размер, но доверчивый, как баран. Так тебе тоже говорили в армии".

Ах, если бы тогда ачинские парни не подманили его анекдотами и не оказался он потом в колонии за "групповую", он бы сейчас уже наверняка в космической академии в Красноярске учился. Ведь школу он закончил хорошо и по физике получал только пятерки. Он мечтал, мечтал стать инженером в космической промышленности. И отец поощрял эту его мечту.

Конечно, вряд ли Михаила взяли бы на факультет пилотирования - у него несколько заторможена психофизика, так сказал врач на собеседовании. То есть Честнов не сразу соображает, в ту же секунду, как куда смотреть, что делать. А вот разобрать и собрать сложнейшую технику, с электроникой, насосами и всякими сервоприводами, - это всегда пожалуйста. После Михаила можно не проверять.

И что же теперь, он так и будет кантоваться в глухом углу Сибири, возить на тракторе дрова старухам, вытаскивать из болота, а зимой из снегов зазевавшихся богатых туристов на их "лексусах" и "лендкрузерах"?

Один, совсем один. И матери, и отцу давно не писал - из суеверия. Вот как приедет Настя, думал он, тогда напишу. И опять-таки ачинскую шпану побаивался - простодушная мать могла и выдать, где ее сын. Отец, если бы и знал, утаил - он ненавидел бездельников и воров. Когда Коля-колокольчик пролез через разломанный забор на территорию глиноземного комбината и внаглую, нагрузив на электрический кар пять мешком цемента, покатил к дыре, через которую пролез, отец догнал долгоносого парня и ботинком с размаху, как по футбольному мячу, ударил в зад. И с месяц Коля ходил раскорячась, злобно шипя угрозы…