-- Затем, милая моя Лисбет, что я не могу жить в стране, которая не защищает моих прав. Если топчут тебя ногами, лучше быть псом, нежели человеком! И я уверен, что моя жена думает так же.

-- Почем ты знаешь, -- в отчаянии спросила она, -- что твои права не будут ограждены? Почем ты знаешь, что твое прошение отшвырнут в сторону, если ты скромно, как тебе подобает, приблизишься с ним к государю, почем ты знаешь, что тебя откажутся выслушать?

-- Что ж, -- отвечал Кольхаас, -- если мои опасения безосновательны, так ведь и дом мой еще не продан. Государь справедлив, это я знаю; если я сумею пробиться к нему через тех, кто его окружает, я, без сомнения, обрету свои права и еще до конца недели радостно возвращусь домой -- к тебе, к старым своим занятиям. И уж тогда, -- добавил он, целуя Лисбет, -- до конца жизни буду с тобой! Но я должен быть готов ко всему и считаю желательным, чтобы ты, если это возможно, на некоторое время удалилась; возьми детей и поезжай к тетке в Шверин -- ты ведь давно собиралась ее навестить.

-- Как? -- вскричала Лисбет. -- Мне ехать в Шверин? С детьми ехать через границу в Шверин? -- Ужас перехватил ей горло.

-- Вот именно, -- сказал Кольхаас, -- и притом немедленно, чтобы я мог без помехи предпринять шаги, необходимые для моего дела.

-- О, я понимаю тебя! Тебе сейчас не нужно ничего, кроме коней и оружия; все остальное пусть забирает кто хочет! -- Она зарыдала и бросилась в кресло.

-- Что с тобой, моя дорогая Лисбет? Господь благословил меня женой, детьми и богатством; неуж-то же сегодня я вдруг пожелал, чтобы ничего этого у меня не было?

Он подсел к ней, а она, покраснев от слов мужа, упала в его объятия.

-- Скажи, -- говорил Кольхаас, откидывая кудри с ее чела, -- что же мне делать? На всем поставить крест? Явиться в Тронкенбург, попросить, чтобы рыцарь вернул мне коней, вскочить на одного из них и мчаться домой, к тебе?

Лисбет не отваживалась сказать: да! да! да! -- она, рыдая, качала головой, прижимала его к себе, страстными поцелуями осыпала его грудь.