Еще раз сняли колоду, Хорнблауэру снова выпало играть с Чоком. Первые две сдачи они выиграли. Затем дважды Колдуэлл и Симеон сыграли почти как следует, к нескрываемому торжеству последнего. В следующую сдачу Хорнблауэр смело прорезал

— Остальные мои, — сказал Хорнблауэр, кладя карты.

— Как это? — спросил Симеон, державший короля бубен.

— Пять взяток, — резко ответил Чок. — Мы выиграли.

— А я разве больше не возьму? — не унимался Симеон.

— Я перебиваю козырем бубны или черви и еще беру на три трефы, — объяснил Хорнблауэр. Ему было ясно как дважды два, обычное окончание игры; он не понимал, что плохому игроку, вроде Симеона, трудно запомнить колоду в пятьдесят два листа. Симеон бросил карты.

— Что-то вы слишком много знаете, — сказалон,— Вы знаете карты с рубашки.

Хорнблауэр сглотнул. Он понял, что наступает решительный момент. Еще секунду назад он просто с удовольствием играл в карты. Теперь перед ним вопрос о жизни и смерти. Вихрь мыслей промчался в мозгу Хорнблауэра. Несмотря на теперешний уют, он явственно вообразил отчаянную тоску предстоящей жизни на «Юстиниане». Возникла возможность, так или иначе, покончить с этой тоской. Он вспомнил, что замышлял покончить с собой, и в сознании его забрезжил план действий. Решение выкристаллизовалось.

— Это оскорбление, мистер Симеон, — сказал он и обвел глазами Чока и Колдуэлла, вдруг ставших серьезными. Симеон по-прежнему ничего не понимал. — Я должен потребовать сатисфакции.

— Сатисфакции? — поспешно произнес Чок. — Ну, ну. Мистер Симеон просто погорячился. Я уверен, он объяснится.

— Меня обвинили в шулерстве, — сказал Хорнблауэр. — Тут так легко не объяснишься. Он старался вести себя, как взрослей, более того, как человек, сгорающий от возмущения. На самом деле возмущения он не испытывал, прекрасно понимая в каком смятении рассудка Симеон произнес свои слова. Но возможность представилась, и Хорнблауэр не собирался ее упускать. Теперь оставалось разыгрывать роль человека, которому нанесли смертельное оскорбление.