— Мистер Хорнблауэр, — произнес он официально. — Я рад случаю приветствовать вас на борту моего судна.

— Да, сэр, — сказал Хорнблауэр. Это больше подходило к ситуации, чем «Есть, сэр», а ничего другого, по-видимому, от младшего мичмана не ожидалось.

— Вам… дайте поглядеть… семнадцать? — капитан Кин поднял листок, на котором излагалась короткая карьера Хорнблауэра.

— Да, сэр.

— 4-е июля, 1776 г., — задумчиво проговорил Кин, читая дату рождения Хорнблауэра. — Пять лет до моего назначения капитаном. К тому времени, как вы родились, я шесть лет плавал лейтенантом.

— Да, сэр, — согласился Хорнблауэр. Добавлять что-нибудь было явно излишне.

— Сын доктора… Надо было выбрать в отцы лорда, если вы хотите делать карьеру.

— Да, сэр.

— Какое вы получили образование?

— Я дошел до греческого класса.

— Так что вы разбираетесь не только в Цицероне,ноив Ксенофонте?

— Да, сэр. Но не очень хорошо, сэр.

— Лучше бы вы разбирались в синусах и косинусах. Лучше бы вы умели угадать порыв ветра, чтобы вовремя убрать брамсели. Абсолютные причастные обороты нам во флоте не нужны.

— Да, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Он совсем недавно узнал, что такое брамсель, однако мог бы сообщить капитану о неплохом знании математики. Тем не менее, он промолчал — инстинкт и недавний опыт подсказывали ему не лезть с непрошеной информацией.

— Что ж, выполняйте приказы, изучайте свое дело, и ничего плохого с вами не случится. Вот так.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр, ретируясь. Но капитанские слова тут же начали сбываться прямо противоположным образом. Плохое начало случаться с этого самого дня, хотя Хорнблауэр исполнял приказы и усердно изучал свое дело. Все началось с того, что в мичманской каюте появился старший уорент-офицер Джон Симеон. Хорнблауэр, сидевший вместе со всеми за столом, увидел дюжего красавца лет тридцати, который остановился у входа, совсем как сам Хорнблауэр несколько дней назад, и глядел на собравшихся.