— Приглашая вас в Оперу, я думала, что театр развлечет вас; но вольному воля, капитан, — сказала Клемантина, задетая за живое.

— Я пойду, — ответил Тадеуш.

— Дюпре поет Вильгельма Телля, — подхватил Адам. — Но, может быть, ты предпочитаешь Варьете? Капитан улыбнулся и позвонил. Вошел лакей.

— Скажите Константепу, чтобы он заложил большую карету, — приказал он. — В двухместной нам будет тесно, — прибавил он, взглянув на графа.

— Француз позабыл бы об этом, — сказала, улыбнувшись, Клемантина.

— Да, но мы, флорентийцы, пересаженные на север, — заметил Тадеуш, сопроводив свои слова такой тонкой улыбкой и таким взглядом, что в его поведении за столом при всем желании нельзя было не усмотреть преднамеренности.

Контраст между этой фразой, вырвавшейся у Паза по неосторожности, правда, вполне понятной, и поведением его за столом был слишком разителен. Клемантина украдкой посмотрела на капитана тем взглядом, который у женщин означает обычно удивление и в то же время интерес. За кофе, который они трое пили в гостиной, воцарилось молчание, смущавшее Адама, потому что он не понимал его причины. Клемантина не кокетничала больше с Тадеушем. И он тоже снова стал официально учтив и молчал и по дороге в театр, и в ложе, где притворился, что дремлет.

— Теперь вы убедились, сударыня, что я очень скучный собеседник, — сказал он во время балетного номера в последнем действии «Вильгельма Телля». — Не был ли я прав, когда не хотел, как говорится, выходить из своего амплуа.

— Знаете, капитан, вы не болтун и не шарлатан — какой же вы поляк?

— Предоставьте мне заботу о ваших развлечениях, деньгах и доме, я только на это и годен.

— Замолчи, лицемер! — улыбаясь, сказал граф Адам. — Дорогая моя, Тадеуш благороден и образован. Если бы он захотел, он мог бы блистать в гостиных. Не верь ему, Клемантина, он из скромности на себя наговаривает.