Но хунну уже были на конях. Все их страхи выветрились. В руках у них были тугие луки и стрелы с железными жалами. Они выстрелили почти одновременно, юэчжи сорвались и помчались прочь. Хунну кинулись было в погоню, но почти сразу отстали — юэчжи словно лисы, затерялись среди весенних трав.
Один из хунну клялся потом, будто разглядел при свете звезд исполинского всадника верхом на туре…
2
Утром отряд остановился возле колодца, и молодые волки смогли наконец попить. Солоноватая вода из колодца избавляла от жажды и нагоняла сон, Ашпокай опустился на шею лошади, и закрыл глаза, бессильно свесив руки. Кто-то из товарищей больно толкнул его в бок, и Ашпокай беспомощно и сонно вздернул голову и выругался, вызвав у всех смех. И Ашпокай тоже засмеялся, глядя на товарищей, на их лица на белые зубы, на истлевшие рубашонки на их плечах, распахнутые как всегда, растрепанные ветром.
— Дааа… — давно я не пил кобыльего молока, — вздохнул Соша.
— Эх, скорей бы река, а то меня вошь заела, — заныл Инисмей.
— Вошь? Тогда вода тут не поможет, — смешливо отозвался Соша — старики говорили, нужно коровьей мочой умываться.
— Хех… — Инисмей скривился. — Врешь, болотная крыса…
Соша приблизился, и отвесил ему смачную оплеуху. Инисмей засопел и втянул голову в плечи.
— Нечего лаяться, — улыбнулся Ашпокай. — Соша правду сказал я тоже слышал… мочой надо.
— Мочой! Коровьей мочой! — загалдели со всех сторон мальчишки.
— Ну вас всех, — огрызнулся весло Инисмей.
Тут Михра коротко свистнул. На стоянке сразу наступила тишина. Все смотрели на Михру. Сейчас на лице его не было страшной зубастой маски из лосиного рога, и все видели розовый шрам, расчертивший его левую щеку от уголка рта до уха. Вместо кожи на щеке была нежная мякоть, с чуть темными краями — след от хуннской стрелы.