Мое влечение к Элизе довело меня до того, что ночью я иногда открывал дверь своей комнаты и в темноте ждал, не придет ли ста. Может быть, она слышала скрип открывающейся двери и заметила, что вслед за этим повисала тишина? Комната, в которой спали Элиза и Уильям, расположена в том же коридоре, что и моя.

Цель моего первого выхода из дому — табачная лавка. Поскольку среди моих вещей, оставшихся в Доме Гарднера, были и трубки, а те, которые купил для меня Уильям, мне совсем не понравились, я настоял, чтобы мне разрешили самому купить себе несколько штук. Вот я и отправился как-то майским утром в табачную лавочку на углу Тэйер-стрит и Уотермен-стрит, а по дороге специально завернул в студенческий городок; там я то и дело останавливался и наблюдал бурление студенческой жизни, но так и остался неузнанным.

Вероятно, именно борода помешала студентам меня узнать. За зиму я отрастил настоящую бороду, которую подстригаю довольно коротко. Серьезный и бородатый, сижу я после обеда в гостиной темно-красного дома, читаю газету, смотрю телевизор или наслаждаюсь темпераментными руладами саксофона Пола Гонсалвеса в композиции «Mood Indigo» или «Соте Sunday» — мои любимые пластинки из дискотеки Доррансов.

Иногда в комнату заходит Элиза; она останавливается подле меня и слегка дотрагивается рукой до моего плеча. В это время дня она обычно возвращается с теннисного корта в парке Блэкстоун и еще возбуждена игрой. От нее пахнет духами.

«Элиза», — говорю я, не оборачиваясь. «Что случилось?» — спрашивает она своим грудным голосом, в котором, как я уже отмечал выше, сплавлены теплота и насм #163; шка. «А ничего», — отвечаю я.