Илюша, выскочив на улицу, сунул книги за борт шинели и почти бегом направился к Поморской улице. Он очень спешил. Надо было пообедать и до восьми часов поспеть ещё на урок к Штекерам, а после того к Казанцевым. Спустя десять минут он уже был возле своих ворот и, распахнув калитку, вбежал во двор. Мерзлый кирпич подпрыгнул на веревке и брякнулся о косяк. Он, как дворовая собака, извещал о каждом приходящем и уходящем.

Илюша перебежал двор и, сгорбясь, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, нырнул в темные сени. Дома не успел он скинуть шинель и помыться, как мать выхватила из печи темнобокий старый чугунок и уже через минуту поставила перед Илюшей на стол дымящуюся тарелку:

— Вот. Пожалуйте, господин гимназист.

Софья Моисеевна была оживлена. На Даньке топорщились тупоносые новые валеночки. В тарелке Илюши зажелтела жирная семужья уха. Она была сварена по-богатому. Дело не ограничилось, как обычно, костистой головой. Среди желтых картофелин и черных крапинок перца, рядом с тусклым островком лаврового листа, бледно розовел слоистый полуфунтовый кусок семги. Данька радостно встретил редкую в доме гостью. Теперь он ходил с осоловелыми от сытости глазами и благодушно отрыгивал. Он ходил вокруг стола и бил себя по вздутому животу. Живот гудел, как барабан. Данька утверждал, что будет музыкантом.

— Что ты думаешь, — улыбнулась Софья Моисеевна, — очень может быть. Ты уже сейчас один можешь наделать больше шуму, чем целый оркестр.

Софья Моисеевна повернулась к Илюше и заспешила с новостями. Их было немало, и каждая стоила того, чтобы поделиться ею с Илюшей. Во-первых, валенки… Она пошла утром к Анне Ефимовне одолжить рубль на обед. Ну, Анна Ефимовна говорит: «На вас, Софья Моисеевна, лица нет. Что случилось, у вас какие-нибудь неприятности?» Она только плечами пожала на этот вопрос.