Чиркова ничего не знала. Она не знала и не понимала и того, зачем подсела к ней Торопова, которая с ней раньше не водилась, и почему так необычайно ласков и тих её голос, и почему у нее такие глаза, будто она разговаривает с ней через какое-то ей одной видимое пространство, занятое ей одной видимыми вещами.

— Ты одна живешь дома? — спросила Аня, облокотясь о парту.

— С мамой и с братом.

— У тебя красивая мать? Как её зовут?

— Агриппина.

— Агриппина? Какое красивое имя. Такое торжественное. А брата как зовут?

— Брата — Ваней.

— Ваня… Ваня… А ведь это тоже, в сущности говоря, красивое имя.

Аня задумалась. Чиркова сидела маленькая, серенькая, нахохлившаяся, как воробей в стужу. Но Аня видела её другой.

— Ты необыкновенная, знаешь, Чирок, ты необыкновенная.

Дыхание прервалось непонятным волнением. Аня замолчала. Чиркова вздохнула:

— Я глупая. Я вот урок хорошо выучу, а меня учительница вызовет, и я вижу — она думает, что я не отвечу, потому что глупая, тупая. И как увижу это, так не могу уж ничего и обязательно плохо отвечу. Так всегда.

Чиркова осеклась. Дернулась меж острых лопаток жидкая косичка.

— Зря я всё это. Теперь ты меня жалеть будешь, а мне хуже оттого.

— Нет, — придвинулась к ней Аня, — нет, — повторила она порывисто. — Нет, Чирок.

— Меня Анютой зовут, — тихо уронила Чиркова.

— Вот и чудно. И меня Анютой. Ты только не думай, пожалуйста, не думай вовсе о злом. Зло — это случайное в жизни, понимаешь, случайное.

Она придвинулась к Чирковой вплотную. Она хотела передать ей всё тепло своего тела, и ей было стыдно перед этой маленькой девочкой, что оно большое, и радостное, и здоровое, радостное вне воли и дум, радостное даже от грусти.