— Закон? Закон? — тотчас подхватил он. — Какой закон?

— Бойля-Мариотта, закон Бойля-Мариотта, — зашептала сзади Альма Штекер.

Учитель усмехнулся:

— Ну-с, теперь остается только повторить слышанное. Это гораздо легче, чем выучить. Кстати, раз вы проверяли Чиркову, то, следовательно, вы-то уж знакомы досконально с этим таинственным законом. Пожалуйте к доске и разъясните нам его.

Аня обомлела. Весь вечер и большую часть ночи она была поглощена отнюдь не изучением деятельности Бойля-Мариотта. Напротив, из этих долгих и взволнованных часов великим физикам не было уделено ни одной минуты. Она знала о Бойле и о Мариотте ровно столько, сколько они знали о ней. Она стояла у доски потупясь, в мучительной растерянности. Физик сидел, заложив ногу на ногу. Класс затих в неловком и сочувственном молчании. Физик качнул ногой.

— По-видимому, Торопова, вы не знаете урока.

— Не знаю, — тихо уронила Аня.

— Вот именно, — кивнул физик, — и потому берете под опеку тех, кто, подобно вам, тоже не знает урока. Садитесь, защитница угнетенных. Вам следовало бы поставить единицу, но, — учитель усмехнулся, — за прекраснодушие ваше я прибавлю один балл и поставлю двойку.

Аня наклонила голову и, ни на кого не глядя, прошла на свое место. Лицо её пылало. Волосы на лбу растрепались. Она села, и ей было непереносимо стыдно чувствовать за своей спиной Чиркову.

Альма Штекер толкнула её под локоть и передала раскрытую общую тетрадь: «… и любовь стала первоисточником и владычицей мира, но все пути её полны цветов и крови, цветов и крови». Тут же карандашом Альмы было приписано: «и двоек… цветов и крови и двоек по физике».