Такого вот, потерявшего облик, его подобрала Танька, отогрела, отмыла и сунула себе под юбку.

Под юбкой отец воскрес, взялся за диссертацию и получил Государственную премию. Президент страны вешал ему значок на лацкан пиджака. А мой отец растерянно улыбался и произнес благодарственную речь. Поблагодарил президента и свою жену Таньку.

Танька не выдержала бремени славы и охренела. А может, она всегда была такая. Я ведь не знаю.

Ее главная задача жизни — развести нас с отцом как можно шире — так, чтобы мы забыли лица друг друга.

Когда я звоню, она спрашивает:

— Зачем? Что ты хочешь?

— Отца хочу.

Но Танька не верит. Она подозревает, что я хочу его деньги, дачу или лауреатские возможности: больницу, путевку в санаторий.

Я понимаю, что через Таньку мне не пробиться.

— Как он себя чувствует? — спрашиваю.

— В соответствии с возрастом, — отвечает Танька.

Это значит, отцу не удалось перекусить проводок. Он вступил в третью фазу — старения.

— Врачи говорят, что у него ишемия, — сообщает Танька.

— А что это значит? — пугаюсь я.

— Сужение сосудов. Есть вероятность инфаркта.

— Может, я к нему зайду?

— Зачем?

— Повидаться.

— Зачем?

— Я его дочь вообще-то, — напоминаю я.

— И что?

Вот тут действительно нечего сказать.

Было время, когда Танька окучивала отца. Она старалась мне понравиться и связала в подарок шапочку и шарф. Подарила. Это был дружественный знак. Я, в свою очередь, отыскала среди своих ранних картин «Одуванчики» и отвезла в подарок. Я вообще очень люблю рисовать одуванчики — прозрачные сферы. Совершенство своего рода.

Я взяла картину и заехала к Таньке. То, что я увидела, поразило меня раз и навсегда: в центре комнаты лежал стог овечьей шерсти. Рядом — прялка допотопных времен. За прялкой — Танька. Прядет, как Арина Родионовна.