Суета аптекаря, почти полное безразличие, которое люди проявляли к одежде несчастного, интерес, который вызывал у них он сам, – все это показалось мне ненормальным.

Женщина, завернутая в толстую шаль, пробормотала, озираясь:

– Это от слабости.

– Не толкайтесь… не толкайтесь, – советовал пожилой человек.

Коммерсантка, которая то и дело бросала взгляд на открытую дверь своей лавки, осведомляла публику:

– В квартале все его знают. Это карлик. Настоящие несчастные гордые, они напоказ не выставляются. Этот не интересный: он пьет.

И вот тогда мой сосед, на которого я еще не обратил внимания, заметил:

– И правильно делает.

Это мнение мне понравилось, я его одобрил, но так, чтобы только этот незнакомец заметил.

– Вот до чего доводят излишества, – сказал господин, который держал в руке пару перчаток с плоскими пальцами.

– Несчастные будут до тех пор, пока революция не сметет современное общество, – низким голосом произнес старик, который только что советовал не толкаться.

Полицейский, которому пелерина придавала загадочный вид, потому что скрывала руки, повернулся, и прохожие стали обмениваться взглядами в том смысле, что не разделяют мнение этого утописта.

– Все они этим кончают, – пробормотала домохозяйка, протез которой на секунду отделился от десен.

Другой господин, который непроизвольно имитировал гримасы лилипута, качнув головой, поддержал.

– Почему его не отправят в больницу? – спросил я у полицейского.

Я бы мог осведомиться у моих соседей. Нет, я предпочел спросить у полицейского. Мне показалось, что таким образом строгость закона заострится на мне одном.

Карлик закрыл глаза. Он дышал животом. Его дрожь сотрясала рукава и шнурки туфель. Нитка слюны свисала с подбородка. Под полурасстегнутой рубашкой различался, будто он был мокрым, сосок, маленький и острый.