Через полтора года мы отдали Верного знакомым, жившим от нас метрах в трехстах, и те сразу посадили его на цепь. Флегматичный и вялый, к такому повороту судьбы он отнесся без особого трагизма. Лежал около своей будки и смотрел на прохожих. Если видел знакомых, — вяло махал хвостом, на незнакомых, проходивших совсем близко, недовольно буркал. 'Ему на язык наступи — не залает', — говорили новые хозяева. Через месяц цепь убрали. К нам Верный не перебежал: триста метров для него — как за морями. Раза два в день он вставал, обходил дом новых хозяев, нюхал углы, ставил отметки и снова ложился около будки. Если я проходил мимо, он махал мне хвостом, как и своим новым хозяевам. Не меньше, но и не больше.
ХРОМОЙ
Хромой у нас не жил. Вначале это был просто бродячий пес — тощий, нескладный и медлительный. Даже цвет у него — грязновато-желтый — был какой-то нездоровый. Он 'прибился' к столовой 'Транссельхозтехники' и кормился объедками, с трудом конкурируя с двумя-тремя другими, более шустрыми, собаками. Моя мать, тогда работавшая в столовой поваром, его заметила и иногда бросала ему недоеденный кусок хлеба или мосол с хрящами. Хромым он не был, и я его еще не знал.
Как-то раз директорский шофер на 'Волге' то ли нечаянно, а скорее всего, из озорства, наехал на него и повредил ему левую заднюю ногу и позвоночник. Несчастный пес на одних передних лапах дополз до столовой и через пролом в ремонтировавшейся тогда завалинке заполз под пол.
Через день ремонт был закончен, и пес оказался замурованным. В то время я работал в соседней конторе с интересным названием 'Хим-дым' и ходил к матери обедать. Вообще-то контора называлась 'Райагрохимцентр', но если кто это название и знал, то все равно не выговаривал.