Заметив меня, бывший соперник что-то сказал ребятам, и те выстроились в подлинную стенку. А он, надвинув на брови картузик, грозно зашагал мне навстречу.

"Ух, плохо твое дело!" - мысленно сказал я себе.

И скосил глаз на стенку: "Вон ведь какие верзилы..."

Ребята в стенке так же, как Вася Косоворотов, воинственно надвинули на брови свои картузы и засунули руки в карманы штанов.

Бывший соперник быстро шел мне наперерез.

Пришлось напрячь всю свою мальчишескую волю, чтобы бессмысленно не пуститься наутек. Но ходу я все-таки понадбавил. Тут сами ноги действовали, а не расчетливая голова, в которой прыгала все та же мысль: "Плохо дело. Ой, плохо! ".

Секунды шли как часы.

Не мигая я смотрел вперед, только вперед.

"Уф-ф!"

И в то же мгновенье бывший соперник, превратившийся в лютого врага, со всего размаха ударил меня ладонью по щеке. Да, именно - не съездил в морду, а ударил по щеке. Дал пощечину, звонкую, как в цирке.

"Вот оно!"

У меня запылала левая часть лица и свалилась на землю фуражка с красным дворянским околышем.

Ее надо было поднять. Нагнуться, поднять и надеть на голову.

Мне показалось это самым унизительным.

А вдруг он даст мне еще пинок по заду и я растянусь, как жалкий клоун в цирке, - губами и носом прямо в загаженный песок дороги. Потом буду отряхиваться, вытирать лицо и выплевывать песок. А лютый враг захохочет надо мной, и все вдовьедомские ребята тоже захохочут.

"О-о-ой!" - простонало внутри.

Но пинка по заду я не получил. Пощечина осталась пощечиной, оскорблением. Совсем как в великосветском романе.

Я поднял фуражку, надел ее и молча зашагал по дороге, позорно не дав сдачи. Ведь Васька со своими ребятами в картузах, воинственно надвинутых на брови, сделали бы из меня "кашу-размазню", как говорила уличная детвора.