Ее авторитет безнадежно падает в моих глазах.

"А еще начальница пансиона!"

За диктант я получил тройку. Но меня все-таки приняли, так как все остальные предметы сдал на пять.

Итак, я институтец!

С осени уже буду расхаживать в черных суконных брюках и в длиннополом мундире с красным воротником, как у предводителя дворянства.

2

Умирает мама. Тяжело, мучительно умирает. Нет, это гипсовое лицо - не лицо моей мамы! Эти глаза - запавшие, мутные, скорбные - не ее глаза. Эти прямые поредевшие влажные волосы, утерявшие свой изумительный блеск, - не ее!

Нас, детей, двое. Сестра еще совсем маленькая. Она играет в куклы, ничего не понимая.

Наша детская комната отделена от спальни родителей просторной столовой и папиным кабинетом. В старом доме толстые стены. И все-таки зловещие звуки, несущиеся из спальни, бьют по голове.

Бьют, бьют, бьют.

Зарываюсь под одеяло. Прислушиваюсь. Холодные мурашки пробегают по телу. Холодные слезы скатываются по щекам. Я знаю: это икает мама.

Так начался тот день. Солнечный весенний день.

Мама икает. Икает час, два, три...

Шаги по коридору. Отворяется дверь. Входит папа.

- Идем, Толя, - он берет меня за руку, - мама хочет тебя видеть. Вытри слезы и будь мужчиной.

И вот мы около ее кровати.

У изголовья сидит доктор. Я смотрю с какой-то неиссякаемой злобой на его черный сюртук, на сверкающие белые манжеты с тяжелыми золотыми запонками. Руки пухлые, выхоленные. Черная борода пахнет духами и тщательно расчесана. А лицо как из сливочного масла. Важное, серьезное, горестное. Словно играет в театре. "А вот вылечить маму не можешь! У, так и убил бы! убил бы!"

Мама гладит меня по голове.

Когда на минуту прекращается зловещая икота, она говорит очень тихо:

- Что же будет... что будет со всеми вами без меня...

И плачет. И поднимает на отца свои бесконечно усталые глаза: