— Учишься?

— В педагогическом.

— Учителем, значит, будешь? Откуда сам?

— Из нашего села.

— На ответы ловок. Что в мешке везёшь?

— Буйвола украл, хочешь половину?

— Как остановлю сейчас поезд, как ссажу тебя прямо в поле.

— Останавливай.

— Что в мешке-то, говоришь?

— А что есть, то для меня, не для тебя.

— Если б в настоящий вагон сел, сколько бы проводнику дал?

— Нисколько.

— Это как же? Телега твоего отца это, что ли?

— Ага.

— А как спихну тебя с поезда?

— А как я тебя спихну?

— А ну прыгай! А не то я тебе помогу.

— Попробуй-ка сам спрыгни.

Он извёл меня, пока мы доехали до Кировакана. Мне было противно не знаю как, и боль ни на минуту не отпускала меня.

Хлеб был солёный и как песок не прожёвывался. Нанарик, когда меня купали, чтобы сделать лучше, подлила воды в тесто, подсыпала соли. Я хотел было разозлиться, но вспомнил её щёчки, когда она улыбалась с закрытым ртом. Даже когда у меня подводило живот от голода, хлеб этот невозможно было есть. А может быть, мне не так уж и подводило живот от голода, потому что тайком от самого себя я то и дело отсыпал и жевал похиндз.

Спитакцы прикончили свой лаваш, растратили свои рублёвки и, склонившись над книжками, бросали косые взгляды на мой мешок, но хлеб был солёный, и было стыдно его предлагать. Никто не должен был знать, что моя мать испекла такой солёный хлеб.

В дверь постучалась хозяйская дочка Асмик, просунула красивую головку — она пришла спросить, где находится Пиренейский полуостров, и посмотреть-полюбоваться на меня, но у меня не было времени и я не знал, где находится этот полуостров, и пусть оставят меня наедине с моими заботами и не мешают мне заниматься. «Очень надо!» — Асмик обиделась и ушла, её уши раскраснелись от обиды, она изо всех сил хлопнула дверью, и от этого толстая коса её, перехваченная у самого основания белой лентой, закачалась и обвилась вокруг шеи…