Но видно, как он гордится дочерью, как душевно близки они. Ими можно было любоваться. Да и любовались, наверное.

– Он был… – она смерила меня взглядом. – Ты на полголовы ниже его: метр восемьдесят, представляешь?

Во мне – метр восемьдесят два, но я, разумеется, промолчал.

А Гоша – мерзавец, вернулся из экспедиции раньше, чем ему полагалось. Да еще – в субботу. Да еще – утром ранним. Я выскочил к нему, успев натянуть тренировочные брюки. После длительного перелета добрых полчаса я держал его на кухне, усадив спиной к двери – в этих домах дверь кухни наполовину стеклянная, – принудительно занимал разговорами до тех пор, пока Надя, свежая, как утро весеннее, не вышла к нам.

– Стране нужны полезные ископаемые, – нес я околесицу, давая время Наде справиться со смущением, – стране нужно золото, а он вместо того, чтобы там, в тайге…

Но Надя не была смущена, смутился Гоша:

– Ты не в тайге, ты вот, не выезжая из Москвы, золото нашел.

И побагровел, возможно, оттого, что внаклон из неподъемного рюкзака, стоявшего на полу, вытягивал за хвост сибирскую нельму, муксун. Я сбегал за бутылкой, а когда вернулся, Надя уже разделала рыбу, стол был великолепен.

Как поразительно меняется женщина под взглядами мужчин. Гошу можно понять: человек полтора месяца не вылезал из тайги. Он поднял стопку, готовясь что-то произнести, и опустил перед Надей глаза. После третьей стопки я сказал:

– Ребята, а не отправиться ли мне в тайгу? Как вы на этот счет?

– Заревновал? – пробасил Гоша.

Нет, я не ревновал, я любовался Надей.

Но слаб человек: чем меньше значит, тем больше хочет казаться. Кто я был тогда?

Никто. С огромным трудом, ценою просьб, а просить мне всегда было мучительно, я добыл через приятелей билеты в Дом кино на премьеру фильма, про него уже говорили, что это – событие, туда съезжалась “вся Москва”, и туда я вез Надю.